Записи с темой: бабаня (список заголовков)
08:15 

Устроила ледоход с ненавязчивой демонстрацией силы.

Вольфганг Шеффер
Матушка, отойдите, не мешайте крестить Антихриста! (с)

Это Лёленька.
читать дальше

@темы: бабаня

12:49 

Еще Бабаня.

Вольфганг Шеффер
Матушка, отойдите, не мешайте крестить Антихриста! (с)
08:36 

Ещё кусок.

Вольфганг Шеффер
Матушка, отойдите, не мешайте крестить Антихриста! (с)
Сильно беспокоят диалектизмы. Не оставить ли их только в речи Алексея? Но те места, где он думает, особенно о себе... Не будет ли это контрастом к тому, как он рассуждает об Ольге?
читать дальше

@темы: бабаня

07:43 

Черновики Бабани

Вольфганг Шеффер
Матушка, отойдите, не мешайте крестить Антихриста! (с)
Пролог.
Сентябрь 1912 года.

Он сразу мне глянулся. Еще до того, как пароход «Колпашевец», шлёпая натруженными колесами, причалил к берегу. Большинство его собратьев по судьбе, приверженцы разных партий, толпились у борта. Много я их брата и сестры повидала, особенно за последние четыре года. Всякой твари по паре – я уже путаться начала в их партиях. Мне–то они все едины. Это их поигрушки: спорят до хриплого крика и сжатых кулаков. Им нынешняя жизнь не нравится, переделать хотят. Вот только не договорятся никак, на какой манер её перекраивать. Каждый на своём стоит. По правде сказать – порой посмотреть и послушать их – забавно. Иной хоть от себя говорит, а на другого глядишь и думаешь: заучил за кем–то, да повторяет, словно кедровка.
Новенькие, покуда, дружно стоят, перезабыли свои склоки. Толпятся у борта, кто со страхом, кто подчёркнуто безразлично. А пообвыкнут, пообживутся – и пошла писать губерния, начнётся гвалт за вечерними чаями…
Нарым показался. Ссыльные зашевелились, налегли на борт, повытянули шеи. Оглядывают тревожно обрывчик правого берега, крутой взъём дороги, ведущей от пристани в город. Кто–то натужно смеётся. А этот стоял в стороне, угрюмо уставившись на воду. Молодой – едва перевалил за двадцать. Худой. Я ещё подумала: кость–то у него широкая, и лицо скуластое, плосковатое. От природы полагалось ему быть выше и плотнее, как молодому медведю. Но, видать – харч с детства неважный, своего не добрал, роста малого и худ. И одет худо. Застиранная ситцевая косоворотка кубового цвета, стариковская. Сверху лоснящаяся куртка с протёртыми почитай до дыр рукавами, которую он время от времени пытался запахнуть плотнее. Сапоги разбитые и, небось, вовсю пропускают. Картузик мятый. А волосы густые, лежат прихотливой волной, и брови широкие, вразлёт. Взгляд угрюмый, тяжёлый, а лицо простое, курносое. Губы – как лопухи, мягкие, отчего, что бы он там не изображал, всё равно – простоват и по–детски беззащитен.
Хмурится… Знаю, знаю, по осени, под моросящим дождём Нарым тосклив. Почерневшие от сырости дома над протокой. Купол Крестовоздвиженского собора будто копна нависает над тесовыми крышами. Впрочем, разве ссыльный будет Нарымом любоваться? Хоть в самый солнечный летний день его сюда привези, или в самый святочный разгул: кому же неволя по сердцу? Но иные пообживутся, обвыкают, и даже нравится им тут.
О, да он на Нарым то и не смотрит, завороженно глядит на стремительную воду Нарымской протоки. Не люба она ему, наша вода, и в то же время тянет к себе. И я подумала, что он сам – как наша вода – тяжёлый, холодный, сам не знающий своей силы и своей слабости…
Уже пароходик причалил, и мостки были сброшены, и ссыльные, кто поспешно, кто нехотя потянулись на берег, а он стоял и смотрел, как оседает желтоватая муть, поднятая «Колпашевцем».
– Господин Ермолаев! Я, гляжу, вы, дражайший Алексей Сергеевич, особого приглашения ожидаете? – с ядовито–сладкой улыбочкой подошёл к нему охранник. Прямо истекал мёдом и полынью. С издёвочкой, эдак слегка, поклонился. Знаю я его! Видно, за время пути немало ему мой красавчик насолил… Жандарм руку протянул, или даже за рукав тронул. Мой передёрнулся от омерзения, отстранился.
– Руки не распускай, архангел, – огрызнулся.
Подхватил стоявший у ног деревянный, выкрашенный грязно–жёлтой краской сундучишко и вразвалочку зашагал к сходням. Прямой, гордый. Точно медведь – тощий лончак , потерявший матку.
И тут, кажется, впервые увидел что–то кроме нашей воды, стылой и бешеной. Посмотрел на сырой песок и полосатый – чёрный с прожелтью – откос, на мокрые дома, на низкое, готовое пролиться изморосью небо. На товарищей, сбивавшихся в стайку. На обывателей, которым, казалось, дела не было до новых поселенцев. Как занимались своим, так и голов не поворачивают. Откуда ж ему знать, что они все уже приметили, и приценились – что за люди, чего от них ждать, кого на квартиру себе пускать, кого не желательно? Пристава в толпе рассмотрел, надзирателей вычислил – и аж скосоротился от ненависти.
Меня увидел… И я сразу поняла – незалюбил с первого взгляда. Так же сильно незалюбил, как мне глянулся. Только мне это без разницы, что он подумал про меня и как незалюбил. Решила про себя – быть ему моим.
Стерпится – слюбится. Может, придётся подождать. Ну, так что же – я умею ждать и нужды спешить у меня тоже нет.

читать дальше

@темы: бабаня

13:24 

Вольфганг Шеффер
Матушка, отойдите, не мешайте крестить Антихриста! (с)
Еще один черновик.
читать дальше
Хозяина дома не было. Хозяйка заохала, что девки замерзли, и без просьбы принесла к ним самовар. Чая не было, пили кипяток. Наталья Васильевна что–то говорила, Лиза слушала и не слышала, в голове у неё звучала речь товарища Вегмана и величественное пение их единого строя. Потом хозяйка позвала Лизу помочь ей: хозяин вернулся, привёз от Когорцы сено. Надо было сгрузить его и сметать на навес над двором. Наталья Васильевна, было, сказала что–то про эксплоатацию, но Лиза ответила, что это не эксплоатация, а помощь, и она скорее согреется за работой.
Хозяйка одобрительно закивала – для них Лиза была хоть и сбившаяся с пути, но своя, а Наталья Васильевна – барышня с причудами.
Хозяин, вручая ей вилы, спросил жену, давно ли вернулись квартирантки, подивился, что вокруг похорон столько хороводились, и вдруг, вспомнив что–то забавное, рассмеялся.
– Эко взбаламутились с этими двумя! Я еду, гляжу – вроде разошлись все, а будто кто–то на могиле поёт. Подъехал ближе – точно. Нарымка на их могиле сидит, венки укладывает и причитает. Будто невеста кому из них, или вовсе жена.
– Это Володьки Толпарова что ли полюбовница? – спросила хозяйка.
– Нарымка-то? Разве ж она с ним? – опешил мужик. – Она, вроде, сама по себе.
– А кто такая Нарымка? – спросила Лиза. У неё при этом слове в памяти рисовались разве что местные лошади – нерослые, но крепкие, выносливые и довольно резвые.
– Да есть тут одна. – пояснила хозяйка, – Перестарок ли чё ли, или вроде того. Уж не знаю, говорят, из кержаков, или ещё какой их веры. Чудная. За Нарымом живёт, охотится ли чё ли, или что. Поговаривают, что с Толпаровым снюхались.
– Это верно, они оба чудные на один лад, согласился хозяин, – Но мужики сказывали, она сама по себе живёт, вроде как в скиту.
Почему–то Лизе стало очень любопытно посмотреть на Нарымку. И, сметав сено, она вышла со двора и пошла через кладбище на могилу Ермолаича и Мони.
Погода испортилась – небо затянуло и дул сырой мартовский ветер, тянуло тревожным и томительным. Снег совсем обтаял и хлюпал под ногами. Она прошла почти всё кладбище, прежде чем за шумом сосен и ветром стала различать женский голос. Кто-то не то пел, не то плакал. А потом увидела среди пустого белёсого поля на пригорке – чёрные в пасмурном сумраке еловые ветви, наваленные высокой горой. Алые пятна кумачей на них. А рядом – сидевшую на табурете женщину, которая, видимо, думая, что одна, покачивалась и причитала в голос. Лиза никогда не слышала причетов. Разве что товарищ Клява, отбывавший в своё время ссылку на Вологодчине как-то отзывался об этом старинном задушевном обычае. Но всё же причетания странной девки Нарымки сперва ничуть не удивили её. Это было похоже на бабушкины сказания – она их, помнится, временаи пела по вечерам своим внучкам.
Вы скажите мне, ответьте мне,
Когда в гости ждать соколиков?
Толи на закате поздненько,
Или, может, тёмной ноченькой,
Или на рассвете солнышка?
Стукнут ли в окошко пташечкой?
Под кустом мелькнут ли заюшкой?
Как бы знать, что снова свидимся –
Всё сидела б у окошечка,
Все б ждала я вас, болезныих…
В пении не было ни особой искусности, ни украс - только искреннее горе. Лиза подумала, что Нарымка, верно, и впрямь любила одного из парней. Но стоило ей запеть дальше – тоска из песни исчезла. Лизе даже стало страшно невесть от чего:
Только больше не увидеться!
Нарымка не просто подвела черту – она решительно обрубила все связи живых и умерших. И дальше в голосе Нарымки – Лиза готова была поклясться – звучало нескрываемое, победное торжество!
Никому вы не достанетесь.
Оженились на сырой земле,
На сырой земле нарымскоёй!
У неё объятья крепкие,
Не отдаст она, не сжалится!
Повинуясь безотчётному страху, Лиза начала пятиться в сторону кладбища, боясь, что странная девка нарымка увидит её. И что всякий, кто задержится , слушая странный причет, - не заживётся. Она пятилась долго, боясь повернуться спиной к Нарымке, почти до самого кладбища. Усиливающийся ветер доносил до неё голос Нарымки: слова были уже неразличимы, но было слышно нескрываемое торжество. Это напоминало тот плачь, который пела на свадьбе сестрёнка Агаша – она выходила замуж по любви и была счастлива. По обычаю полагалось рыдать, но сквозь напускное горе в голосе сестры слышалась радость.
Только тогда это Лизу не пугало.
Наконец она добралась до кладбищенской ограды. Нырнула за неё, и обрадовалась всем этим крестам и часовенкам, как людям.
запись создана: 17.12.2017 в 09:06

@темы: бабаня

13:24 

Монолог Бабани.

Вольфганг Шеффер
Матушка, отойдите, не мешайте крестить Антихриста! (с)
Мне кажется, что мотив неприятия Бабаней Мони надо усилить, но пока не вижу - как. Собственно, Бабаня ревнует Лешу к Моне, и вполне обоснованно. Моня до сих пор не отдал ей Алексея.

читать дальше
запись создана: 09.12.2017 в 05:47

@темы: бабаня

13:21 

Начерно сделано.

Вольфганг Шеффер
Матушка, отойдите, не мешайте крестить Антихриста! (с)
читать дальше
***
Из дела адмссыльного Ермолаева А.С., высланного под надзор полиции.
ГАТО. Ф.3, Оп. 70. Д. 1336

Л. 42, бланк, машинопись.
ВХ 5286
М.В.Д.
ТОМСКИЙ
уездный
ИСПРАВНИК
Августа 14 – 1916 года
1969 на № 3587

В Томское Губернское Управление, по Второму Отделению.

Доношу Губернскому Управлению, что выяснить причину самоубийства административно– ссыльных: Алексея Е р м о л а е в а и Самуила Г о л ь д ш т е й н а, не представляется возможным, так как покойные никаких писем не оставили и никто из знакомых Ермолаева и Гольдштейна причины их смерти не знает.

Уездный исправник [Подпись]
Секретарь [Подпись]
запись создана: 11.11.2017 в 08:57

@темы: бабаня

Темная сторона Темной Луны

главная